Выставки и события
Выставка «Грани возможного». Б. Кочейшвили. с 7 февраля по 9 марта 2014 г.

Биография и работы А. Ишина

Открытие

Релиз

Отзывы


Кочейшвили Борис Петрович
Краткие биографические сведения.

1940 родился в городе Электросталь;
1962 окончил Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года;
с 1963 участие в отечественных и международных выставках; с 1964 член Союза художников России;
1965-1975 занятия в Экспериментальной студии офорта им. И. И. Нивинского под руководством Е. С. Тейса; живет и работает в Москве.

Произведения художника находятся:
Государственная Третьяковская галерея, Государственный Русский музей; Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина; художественные музеи России, музей П. Людвига (Германия), частные собрания Г. Костаки (Греция), К. Барбано и А. Сандретти (Италия), А. Ковнер (Швейцария), В. Семенова (Москва) и также другие частные собрания в России и за рубежом.

Персональные выставки:
1991 Выставка в галерее «Сегодня», Москва;
1995 Выставка в ЦДХ, Москва;
1999 Выставка графики «Побережье». Галерея «Новая Коллекция, Москва;
2002 Выставка графики. Галерея Le Vall, Новосибирск;
2004 „Рельефы и всё остальное“. Зверевский ЦСИ, Москва;
2005 Черно-белая графика. Зверевский ЦСИ. Москва;
2006 Сухая фреска, живопись. Зверевский ЦСИ. Москва;
2007 „Рельефы Грузии — рельефы Памяти“. Клуб „На Брестской“. Москва;
2007 Живопись, графика, рельеф. „Русская галерея“. Таллин. Эстония;
2007 „Цветное и золотое Бориса Кочейшвили“. Выставочный центр „Новый Манеж“; Дом А. П. Чехова. Мосвка;
2007 Живопись,графика, рельеф. Выставочный зал Института искусстознания Москва;
2008 „Наследие“, живопись. Выставочный зал журнала „Наше наследие“. Москва;
2009 „Закат Европы“ Живопись, цветные рельефы. Зверевский ЦСИ. Москва;
2009 Цветные рельефы. Культурный центр „На Покровке“;
2010 „Знаки внимания“. Живопись, рельефы, стихи. Галерея АЗ.

Групповые выставки:
1963 II Выставка московского эстампа. ГМИИ им. А. С. Пушкина. Москва;
1981 „Выставка 23-х“. ЦДХ, Москва;
1985 „Chicago International Art Fair“. Чикаго, США;
1988 „FIAC“. Париж, Франция;
1992 Совместно с О. Фрадкиной и М. Тукачевой. Галерея „Куча“.Зальцбург. Австрия;
1998 „Московские художники в гостях у Шагала“. Музей М. Шагала,Витебск, Белоруссия;
2000 Галерея „Новая Коллекция“ в рамках » Art-Brussels«,Брюссель. Бельния.;
2008 «Дневник одного пространства» графика. Совместно с Н.Андриевичем, В. Орловым и Ю. Перевезенцевым.
Галерея Г. О. С. Т. в выставочном зале «Домик Чехова». Москва.

Работы художника опубликованы в каталогах:
Выставка произведений московских художников. Живопись, графика, скульптура. Каталог. (МОСХ РСФСР). М., 1981; Новый альбом графикию Альбом с иллюстрациями М., Советский художник, 1991; Галерея Новая Коллекция. Каталог. 1998-2000; Вторая международная биеннале современной графики. Каталог. Новосибирск, 2001; Доминанта 2007. каталог. Частная коллекция Андрея Поспелова и Александра Миронова. М., 2007, Дневник одного пространства. Каталог выставки. (Галерея Г, О, С. Т.) М., 2008; Графика из собрания Русского музея. Каталог. СПб, 2008; Русское искусство второй половины ХХ века. Из собрания Фонда Сандретти. Каталог. М., 2009.

Вечер у реки
2006 г. оргалит, м. 41х47
Женщина в горах
2002 г. к., акрил 59х59
Городок
2009 г. ротбант, ПВА 46х52
Весна
2009 г. ротбант, акрил 61х64,5
В парке
2008 г. оргалит, м.
Беседа
2006 г. авторская техн. 43х58
Цветок и репейник
2005 г. оргалит, акрил 34х33
Художницы
2006 г. оргалит, акрил 38х44
Райское место
2010 г. оргалит, акрил 61х62,5
Разговор
1990-е оргалит, акрил 61х64,5
Портрет Лии Ахеджаковой
1973 г. оргалит, м.
Пейзаж
1980 г. оргалит, м. 83х87
 
Натюрморт у воды
2012 г. оргалит, акрил 100х100
Музыка
2009 г. оргалит, акрил 34х40



Юрий Молок

«в чужой судьбе прочесть свою»

Для меня жизнь, которую я хочу нарисовать- Это совокупность существующего и невероятного, услышанного, мелькнувшего и придуманного, прочитанного и ожидаемого.
Борис Кочейшвили

Я не раз слышал от Бориса Кочейшвили фразу, которую он повторяет почти как заклинание: «В искусстве выживает тот, кто сумеет выговорить не весь алфавит, а одну букву». Старая и всегда новая истина. От ее решения, по существу, зависит судьба всякого художника. Особенно русского, самому складу и характеру которого близок дух исканий некоей общей художественной идеи, во имя чего он готов со смирением перебирать весь алфавит, нередко так и оставаясь на полпути к самому себе. Или, напротив, чувствуя себя носителем истины, стоически держаться за свое, однажды найденное.

Не так уж просто сказать, к какому типу принадлежит сам Борис Кочейшвили, — художник, который буквально завораживает своей свободой и артистизмом. Художественность его натуры сказывается во всем. И в беззаботном и безбытном существовании, и в редкой интуиции к другим искусствам, и в неожиданности суждений. Разговаривать с Борисом Кочейшвили, пожалуй, не менее увлекательно, чем разговаривать с его работами. Обычно художники, говоря об искусстве, предпочитают говорить о ремесле. Кочейшвили занимает другое — личность художника, его намерения и его поступки, в чужой судьбе он пытается прочесть свою.

Я познакомился с Борисом Кочейшвили лет двадцать назад, когда он вдруг пустился, как сам говорил, «в легкомысленное рисование», стремясь одновременно выразить и мелькнувшее и придуманное, прочитанное и ожидаемое. Его упрекали за своеволие, говорили, что субъективное в его рисунках недостаточно наложилось на объективное. На самом деле, это была принципиально другая художественная позиция, при которой воображаемый мир отодвигал реальный, а незавершенность стала программой. Тут обнаружилась театральная природа таланта художника со своими законами игры и со своими персонажами, которые, переходя из листа в лист, оставались еще узнаваемыми. Я узнавал в этих листах общих друзей, узнавал себя, но из обжитого пристанища наших московских мастерских мы по воле художника были перенесены в какие-то иные обстоятельства места, времени, действия.

Мотивы дружеских собеседований или единения душ, которые особенно занимали Кочейшвили в годы отрешенного от общества существования (теперь их называют годами андеграунда), получили у него свой театрализованный вариант. Жизнь стала представляться ему некой сценой, где он, Художник Борис Кочейшвили, разыгрывал свои театральные мистерии. Только разыгрывал их на бумаге. Он легко погружал наш глаз в этот манящий мир сценического пространства, где возникали воображаемые арки и воображаемые кулисы, где силуэты или тени фигур связаны между собой по законам игры и разговаривают на языке открытых театральных жестов.

И вот теперь, когда художник, казалось, отыскал свою единственную букву и ему остается только разрабатывать ее варианты, неожиданно для тех, кто успел полюбить и оценить его работы, а может быть, неожиданно и для себя, он начинает все с начала, начинает почти с нуля. Уловить логику его поведения на этот раз еще более затруднительно, чем раньше. Он двигается в разных, как будто бы противоположенных направлениях. В рисовании отказывается от всякого намека на живопись, отказывается от своих размытых контуров и широкого, открытого движения кисти, предпочитая им теперь одиночество и аскетизм чисто линейной графики, некие краткие графические формулы, которые он располагает в небольших окошках прямо посередине большого белого листа — здесь уже нет места ни фигурам, ни какому-либо действию, только строгий очерк полуархитектурных или полуграфических форм. И в то же время художник всерьез принимается за живопись.

Подобно знаменитым мастерам нового времени, открывшим идею мимолетного движения не в натурщицах, а в танцовщицах или цирковых клоунах, современный художник предпочитает пластику уже отобранных другими искусствами форм, только прочитанных живой и вибрирующей кистью. И на свой манер перефразирует пластику какого-то неведомого нам мима, вероятно, тоже из числа его артистических друзей, для которого достаточно одного движения пальцев, легкого поворота головы, чуть заметного наклона корпуса, чтобы переместиться в другой образ или в другое художественное пространство. Нечто подобное происходит в графических мизансценах Бориса Кочейшвили. Ему больше удаются женские модели, погруженные в мир своих, едва уловимых переживаний, или портреты совсем молодых людей с их юношеской неопределенностью черт лица, внешнего облика и внутреннего состояния. Однако портреты, рисунки с натуры для него не самое главное. Его больше увлекает искусство игры, не случайно он говорит о «манящем пространстве», его любимое занятие — сочинительство, недаром он называет свои рисунки «сценами-картинами».

Он любит располагать фигуры в покойных позах, в просторных интерьерах или в пейзаже с высоким горизонтом неба. Жанровую сцену он обращает в искусную мизансцену, где своей излюбленной, чуть вздрагивающей линией рисует не столько фигуры, сколько состояние, являя на листе то «ритмическое состояние тела и души», которое так ценит Борис Кочейшвили и к которому стремится сам.


Валерий Турчин

Предчувствие новой реальности
Любой покой хрупок и иллюзорен, считает художник Борис Кочейшвили

Хороший художник в любом случае не способен изменить себе. Что бы он ни делал, все будет исходить из некоего внутреннего ядра его индивидуального таланта, будет продиктовано его уникальным мироощущением. В процессе работы раскрывается то одна, то другая грань или ипостась дарования, но не в виде арифметической последовательности, а скорее биологически — как естественный процесс роста или как существование внутри творческого потока. Графика, живопись, рельефы...
Что бы ни делал мастер — а ведь он может и дальше продолжать искать и экспериментировать в различных направлениях — все равно, увидев его работы, мы скажем: «Это Борис Кочейшвили». Мы узнаем его по мгновенно бросающимся в глаза приметам: манере, стилистике, своеобразном видении мира — и безошибочно определим автора.

Впервые я увидел работы Бориса Кочейшвили в конце шестидесятых годов прошлого века. Тогда культурная жизнь страны начала бурно возрождаться после мрачных лет тоталитарного застоя, художники, критики и искусствоведы наряду с прочими внутрицеховыми проблемами задумались о судьбе искусства графики. Вопрос активно обсуждали на страницах изданий по искусству. Авторы статей вспоминали традиции начала века, легендарную графику 20-х годов, ее выдающихся создателей. Нечто достойное эпохе серебряного века, конечно же, хотелось видеть и в современности. В тот момент я принимал участие в подготовке к одной крупной московской выставке и среди множества работ мое внимание привлекли графические листы Кочейшвили. Мне сразу стало очевидно, что по уровню мастерства, философскому наполнению, стилистике они целиком и полностью находились в русле «графического прорыва» шестидесятых годов и соответствовали масштабам задачи — вернуть искусству графики былое величие. Тут надо заметить, что графика — одно из наиболее трудных искусств, причем не только для исполнителя, но и для зрителя. Графика провоцирует на более глубокое собеседование между зрителем и произведением, сокращает дистанцию за счет ощущения близости к творчеству как таковому — ведь в графике можно проследить за движением кисти, пера, руки. Ни в одном другом виде искусства не возникает такого тесного приближения к творчеству, фактически ощущения сотворчества. В работах Кочейшвили, на мой взгляд, возникает непосредственная связь произведения и зрителя, происходит приобщение зрителя к настоящему искусству. В них есть необходимая степень условности, следование некой системе и в то же время импровизационность. Собственно, это сочетание и создает тот эстетический эффект, который дарит нам особое удовольствие. Работы живут. Вы видите, что они как будто или написаны прямо сейчас, или же находятся в процессе создания. И это еще одна из особенностей графики — этакая законченность незаконченности. Графика открыта в качестве процесса. Если другие виды искусства приобщают нас к восприятию пространственных ощущений, то графика приобщает нас также к ощущениям временным, процессуальным.

К сожалению, далеко не все зрители готовы соучаствовать творческому процессу. Для этого необходима определенная воспитанность или же предрасположенность восприятия. Недаром так мало настоящих ценителей и знатоков графики. Для широкой публики этот вид искусства остается малодоступным, потаенным по сравнению с другими — ведь по большому счету он требует совсем иного подхода и даже экспонирования.

С живописью дело обстоит несколько проще. И, хотя, живописное пространство также существует согласно своим собственным особенностям и законам, вопрос экспонирования живописных произведений решен в музейном деле уже давно и в большинстве случаев вполне успешно.

Живопись Бориса Кочейшвили прекрасно иллюстрирует эти правила. На первый взгляд она стилистически не просто перекликается, но даже тесно переплетается с графикой. Но по характеру исполнения образной системы это совершенно самостоятельное явление искусства, которое существует по своим собственным законам. Здесь появляется цвет, а цвет — это не просто раскрашивание, но в принципе иной вариант художественного поведения. В живописи Кочейшвили я обнаружил чрезвычайную тонкость — причем именно в технике. Я с большим интересом наблюдал, как художник изображает небо. Ведь все художники делают это по-своему. Я говорю, конечно же, не об облаках, заходах и восходах — меня интересует фактура, манера наложения красок и работы кистью. Например, кажется, что это просто пустое небо. А на самом деле оно все, до последнего атома вибрирует. С помощью цветового наполнения и техники мазка оно, изображенное условно, создает ощущение живой воздушной стихии. Это и есть настоящий профессионализм — свободное владение техническим мастерством и средствами искусства. Накопленный в течение десятилетий громадный опыт дает Кочейшвили возможность легко решать проблемы, о которые другой споткнулся бы или просто предпочел от них уйти. Интересно, как он строит пространственные планы в живописи. Они как будто находятся на одной плоскости, но при этом чувствуется — что что-то ближе, а что-то дальше. Пространство выстроено исключительно на цветовых нюансах, хотя при этом все краски не яркие, а приглушенные. Эта тонкая нюансировка цветопространства дает в результате мощный художественный и в то же время эмоциональный эффект.

Продолжая разговор о различных техниках, и способах их восприятия интересно было бы упомянуть и о рельефах Кочейшвили. Лично мне чрезвычайно интересными кажутся те работы, которые не покрашены — оставлены ослепительно белыми. В этом случае они более ярко проявляют свою «первородность». Я вижу и в этих рельефах то, что характерно для его графики — живое рождение формы. Только если в графике это рождение еще длится, то здесь оно, конечно, уже застыло. Рельеф в силу своих особенностей не содержит процессуального начала, что ничуть не делает эту технику менее любопытной. Рельефы Кочейшвили эффектны, оригинальны, наполнены высоким эстетизмом, даже можно сказать — эстетством, которое, впрочем, присутствует и в других работах художника.

Вообще логическая система мастера: графика — живопись — рельефы, представляется мне оказывается чрезвычайно точной и последовательной. И вполне логичным продолжением этой последовательности является и то, что Борис Кочейшвили является еще и довольно известным поэтом. Это вполне естественно, ведь в двадцатом веке невозможно представить себе художника без текстов: интервью, собственных размышлений об искусстве, эссе, рассказов, стихов или даже романов. К тому же нельзя забывать, что любой текст, написанный художником, мобилизует зрителя на определенное восприятие творчества автора в целом. Ведь слово помимо всего прочего несет в себе гипнотическую, внушающую силу. Изображение и слово и по-разному задействуют восприятие, включают разные участки головного мозга — одно активизирует другое. В сумме получается более цельная картина. Интересно видеть работы, читать стихи и, соединяя одно с другим, получать более цельную модель бытия, созданную художником. Вообще это захватывающая проблема — сосуществование поэтического и художественного. Ей уделяло внимание немало теоретиков искусства. Взаимоотношения слова и изображения — это фундамент человеческой культуры.

Сам собой возникает вопрос, в какую «нишу» помещается Борис Кочейшвили. Как писать о нем? Кто он? Модернист? Шестидесятник? Нонконформист? К сожалению, наши представления о направлениях в современном искусстве крайне скудные. У нас не хватает терминов и понятий. Вся наша существующая классификация элементарна и слишком условна. Стараясь все упростить, на самом деле она ничего не объясняет. Важнейшей чертой культуры всего ХХ века является многоголосье. Есть голоса хорошие и похуже, сильные или слабые, низкие или тонкие. При этом каждый имеют право прозвучать, выразить себя. Чем больше индивидуальностей, направлений, тенденций, тем сильнее и значимее искусство. Мы привыкли судить о той или иной эпохе по исключительно крупным величинам: Пикассо, Дали, Ротко. На самом деле было много других художников, чьи имена мы открываем только сейчас. При этом все они — крупные, значительные мастера. Они завершали или же только начинали свой путь в ту эпоху, когда творили безусловные «звезды». Получается невероятно сложная картина. Что уж говорить про наше время. Огромная проблема в том, что мы просто не можем понять, не в силах чисто физически охватить всю панораму современного искусства. Только представьте на секунду количество современных художников, выставок, галерей, музеев. И их количество множится с каждым днем. Выходит, что отдельный человек просто не в состоянии увидеть все, а коллективное сознание в данном случае ничем не может нам помочь. Поэтому никакой «объективной» картины развития современного искусства не существует. Мы вынуждены полагаться лишь на случай или на интуицию.

Что касается Кочейшвили, то место этого художника в пестрой картине современного искусства — особое, и это очевидно. Особое — не значит экстраординарное, затмевающее собой все остальные явления искусства. Особое — значит обособленное. Яркая индивидуальность делает его непохожим на других, указывает на самостоятельность его пути. И это большой плюс для любого художника. Искусству Кочейшвили свойственны поэтичность и лиризм — эти качества, очевидно, продиктованы особенностями мировосприятия самого автора. Каждое его произведение дает представление если не о мироздании, то о мире в бытовом и бытийном значении. На первый взгляд, в некоторых его работах можно усмотреть жанровое начало: плотогоны, игра в лапту, чаепитие. Но очевидно, что изображен не быт, но некое бытие, бытийственность. Кочейшвили рассказывает о том, как человеку живется в мире и даже космосе, наполовину придуманном — наполовину реальном. В некоторых работах есть ощущение безмятежного покоя и гармонии, но этот покой условен и иллюзорен. Это покой в предчувствии беспокойства. В настроении, ритме, строе композиции есть ожидание чего-то иного. Все, казалось бы, спокойно, благополучно. Но возникает ощущение какой-то неосознанной тревоги, как будто все может в любой миг рухнуть. Мир, в котором пребывает художник, предельно хрупок и трепетен. Достаточно малейшего толчка — и он рассыплется. И недаром эту хрупкость так хочется сберегать.


Тамара Вехова

Вещи вечного обаяния.
www.halloart.ru, опубликовано 12.10.2011

Чистый переулок сворачивает от Пречистенки неподалеку от Академии художеств и уходит, петляя, в сторону Арбатских переулков. В небольшом флигеле, спрятавшемся за спиной роскошного особняка Бек, вот уже много лет живет и работает московский художник Борис Кочейшвили. Места вокруг его мастерской легендарные, каждый дом — живая история. Например, Чистый переулок и его окрестности тесно связаны с именем Михаила Афанасьевича Булгакова. Во дворе дома Танеева, что напротив мастерской, находилась первая отдельная (не коммунальная) квартира Булгакова, где была написана «Белая гвардия». Сам дом не сохранился, но до сих пор танеевские задворки удивительно напоминают описанный в романе дом Турбиных на Андреевском спуске в Киеве. Тут же рядом, в переулке жил друг Булгакова — Ярмолицкий. Именно в его маленький двухэтажный домик с полуподвалом Булгаков поселил своего Мастера. А в соседнем переулке сохранился двухэтажный особняк Маргариты, из окна которого она вылетела на бал к сатане.

Художник Борис Кочейшвили, как и персонажи столь любимого им Булгакова — персона весьма загадочная и необычная. Своим творчеством, характером и образом жизни он удивительным образом соответствует духу места, абсолютно выпадая из реалий нашего современного суетного существования.

Сам художник говорит о себе и о своем «родстве» с писателем так: «в искусстве притягательно сочетание сарказма, юмора, легкости с глубиной, трагизмом, любовью, чистотой. Вот у Булгакова природа таланта была именно такая — всеобъемлющая. Чтобы заниматься искусством, творчеством, необходима широта взгляда на мир».

Глядя на работы Бориса Кочейшвили, чувствуешь, что его мир — лирический. В нём есть место как ироническому, так и трагическому мировосприятию. Но неизменная основа его творчества, его жизни в искусстве — это нежность к натуре, трогательная и трепетная.

В изобразительном искусстве художник видит главной своей задачей «соединить барокко и конструктивизм», то есть совместить несовместимое — барочную динамику, её невесомое изящество с ясностью и простотой конструктивизма Малевича. Эта удивительно простая и в то же время новая идея воплощается как на уровне выбора сюжетов и форм, так и в работе с пространством и пластикой. В работах Бориса Кочейшвили пространство одновременно и тщательно выстроенное, лаконичное, будто иконное, и в то же время чувственное, по-сезанновски тщательно изученное пространство натурного пейзажа. Та же двойственная природа и у пластики художника: четкий ритм и контур, и в то же время чувственная моделировка объемов, создающая вибрацию живописной поверхности. Эти контрастные сочетания и волнуют, и завораживают.

Как впервые рождается трепет творчества, перерастающий постепенно в чёткое требование воплотить на бумаге и в пластических формах своё видение бытия? Сам художник так вспоминает первое соприкосновение с искусством: «Я, мальчик пяти лет, держу в руках длинную железную коробочку с акварельными красками и тоненькой кисточкой, которую подарила мне на прощанье моя немецкая няня в 1945 году под Берлином. Я извёл их в два-три дня, изрисовал до последней капли и заодно протер до деревяшки тоненькую кисточку, о чём потом горько жалел».

После войны Кочейшвили вернулся с родителями в город Электросталь, где и рос «на окраине пяти заводов». В семье Бориса не было людей искусства, но у него «никогда не возникало иных соблазнов, кроме как стать художником. Мне никогда и в голову не приходило стать атомщиком или сталеваром, как большинству электростальцев. В то время в большом уже и развитом индустриальном городе не было практически ни одного художника, но рядом была Москва. Третьяковка, Пушкинский музей — туда меня тянуло беспрестанно».

В 1957 году Борис Кочейшвили отправляется поступать в художественное училище «Памяти 1905 года». «В детстве всякая ерунда кажется невероятно значимой. Мне предстоял последний экзамен в училище, на который надо было приехать к девяти утра. Я бегу на поезд в Москву и вдруг, о ужас! — вижу, как он отходит от станции. И тут я мгновенно понимаю, что никогда мне не быть художником. Но не зря я числился чемпионом школы по бегу: с бешено колотящимся сердцем я догнал уходящий поезд и прыгнул на подножку». В Москве, в годы учебы Борис Кочейшвили совершает свои первые художественные открытия и получает впечатления, которые будут сопровождать его на протяжении всей жизни. Главным откровением сам художник считает деисусный чин Андрея Рублева, впервые сознательно увиденный им лет в восемнадцать, и охарактеризованный впоследствии как «пять исчерпывающих положений тела в пространстве». Далее Рембрандт. Его рисунки поражали своим мастерством, покоряли простодушной человечностью и отсутствием каноничности. По словам художника, «люди вообще-то больше похожи на персонажей Рембрандта, чем на героев Боттичелли или Александра Иванова». Борис Кочейшвили всегда был очень внимателен в выборе «учителей». Гойя, Эль Греко, Тициан, Сезанн, Малевич и Пикассо, именно эти мастера оказали влияние на формирование его художественного языка. Но, конечно же, столь стремительное развитие его самобытного таланта было бы невозможно без свежей струи в жизни художественной Москвы конца 50х — начала 60х, давшей мощный импульс росту целого поколения ярких художественных индивидуальностей. Вдохновенье, азарт и молодость — чудесный набор для человека, решившего проложить свой собственный путь на нехоженых тропах искусства.

Уже в ранних работах определяется индивидуальный стиль и четко сформулированный круг интересов мастера. Ритмически выверенные и выстроенные пространства он населяет женскими фигурами, зачастую пребывающими в своеобразной пластической экзальтации, архитектурными мотивами. Башни, храмы, различные предметы, цветы всегда геометрически и стилистически переосмыслены, скорее, стилизованы в некие «формулы» этих предметов. Они кочуют из картины в картину, из пространства в пространство в новых хитросплетениях ритмов. Мотив барочного башнеобразного то ли дыма, то ли дерева рядом со строгим кубическим объемом дома... Женщины, скрутившие свои руки-ноги будто в сложном «па» какого-то странного танца... Широкая полоса реки, отделяющая передний план от заднего и создающая, при всей условности изображения, невероятно глубокое, близкое к иллюзиону пространство. Некоторые образы, как драгоценные находки, как точные пластические формулы индивидуального художественного «я», проходят через всё творчество Бориса Кочейшвили.

Практически не выходя за пределы однажды сформированного круга приемов и сюжетов, он обращался к самым разным художественным техникам. Экспериментируя с изобразительными возможностями различных материалов, художник добивался от них максимальной выразительности, а зачастую и совершенно нового звучания. За полвека занятий искусством Борис Кочейшвили добился виртуозности в графике, в живописи и в скульптурном рельефе, которым он с невероятным увлечением занимается последние годы.

В 60-х, сразу после училища художник увлекся модной в то время печатной графикой. Несколько лет он провел в Экспериментальной студии офорта И. Нивинского, занимаясь гравюрой, офортом и литографией. Затем Кочейшвили обратился к камерному рисованию черной тушью на мелованной бумаге с помощью широкой жесткой кисти. В этой технике, особенно полюбившейся художнику, ему удалось достичь необыкновенной вибрации тончайших оттенков серого цвета. Виртуозно управляя тоном и пластикой линий, он создавал живопись средствами графики. Обратившись чуть позже к масляной живописи, Борис Кочейшвили пишет на больших листах оргалита изысканные, почти монохромные композиции, будто пытаясь воплотить в корпусном письме открытия, сделанные им за годы работы с послушной тушью. В то же самое время художник много работает акварелью и пастелью.

Вначале девяностых художник уезжает подальше от неуютной перестроечной Москвы в глухую деревню, где мечтает обустроить своё собственное идеальное художественное пространство. В течение четырёх лет он строит дом, мастерскую и... пишет стихи. Результатом этого добровольного уединения явилась книжка стихов «Два дома» и несколько десятков акварельных рисунков на грубой оберточной бумаге. Возвратившись в Москву, Борис Кочейшвили вновь принимается за работу. Он создаёт большой цикл «Сухих фресок» — больших рисунков пастелью на гофрокартоне, а также изобретает необычную и весьма остроумную технику рельефа. На основе гипса и папье-маше он лепит рельефные композиции и красит их в белый цвет. Эти работы — то ли скульптура на плоскости, то ли объёмная графика. Их интереснее всего наблюдать при меняющемся освещении, когда к пластической выразительности композиции добавляются самые разнообразные варианты игры теней, отбрасываемых на белый фон объёмными изображениями.

Вскоре художник нащупывает ещё один путь — в его творчестве наступает «черно-золотой» период. На шершавой и грубой изнанке оргалита, загрунтованной черной акриловой краской, с помощью золотых пятен и лессировок появляются из таинственной тьмы фигуры и предметы. За счёт дрожащего, словно тающего контура и сложносоставных полупрозрачных слоёв фона эти работы приобретают сложное и глубокое пространство. Вибрации золотых всполохов в чернильной темноте фона напоминают уроки любимого Рембрандта. Здесь художник опять работает на стыке различных техник, будто экспериментируя с обогащением графического рисунка цветом, светом и живописной пластикой.

Начиная с 2000х годов, Борис Кочейшвили всё больше увлекается работой с цветом. По его словам, он, с двадцати лет непрерывно рисующий, лишь после шестидесяти впервые серьёзно увлёкся живописью. Художник, считавший себя до сих пор преимущественно графиком, оказывается тончайшим колористом. Борис Кочейшвили начинает писать акрилом как акварелью, тонкими лессировками, лишь иногда прибегая к корпусной, плотной живописи. Его таинственные пейзажи, натюрморты и геометрические построения бесконечно вариативны. Хитросплетения цветов и оттенков существуют в пределах отточенных и равновесных объёмов и форм.

Наконец, на пороге своего семидесятилетия, зимой 2009 года, художник в очередной раз обращается к новому материалу для воплощения своих пластических фантазий. Результатом различных проб и экспериментов становится создание нового вида рельефа — живописного моделирования гипсовой штукатуркой. Похоже, что в работах этого периода Борис Кочейшвили собирает воедино то, чем занимался в течение всей жизни. Занятия графикой помогли ему в совершенстве овладеть композицией и характерным рисунком. Работа с рельефом — постичь секреты пластики и умелого использования светотеневых эффектов. Живописные штудии научили работе с цветом. Накладывая серую массу на фанеру и работая широким мастихином как кистью, художник рисует железным инструментом изящные фигуры, предметы и формы. Затем расписывает рельефы акрилом или красит в один цвет. Очень эффектно выглядит медная или золотая краска, которые он часто использует. В этом случае рельефы получаются похожими на отлитые из металла доски, но с удивительной внутренней вибрацией «рваных» краев, с неожиданно воздушной, пористой текстурой материала. Возможно, впервые в истории рельефа, ограниченного, как правило, техническими особенностями отливки в формы, художнику удалось добиться фиксации свободного дыхания. Удалось создать импровизации, обычные в графике и живописи, но не существовавшие доселе в твердом материале.

Художественные находки и уникальный стиль Бориса Кочейшвили ценны вне всякого контекста, ибо в них есть все, что отличает настоящее искусство от сиюминутной шелухи — яркая индивидуальность, талант, мастерство и человечность. Оглядываясь на пройденный художником путь, поражаешься удивительной свободе и разнообразию, и в то же время цельности этого мастера, верного самому себе независимо от времени и обстоятельств.

Сам художник считает, что творчество неразрывно связанно с биологией человека. В искусстве первична не мозговая деятельность, но следование зову творческого инстинкта. «Самое интересное выходит, когда художник идёт на поводу у неведомых ему сил, не отдавая себе отчета в том, к какой технике и стилю он обратится сегодня или завтра. В противном случае его удел — ремесло или тиражирование». Борис Кочейшвили никогда не стремился торговать своими работами, не пытался добиться успеха или признания, потому имя художника до сегодняшнего дня было хорошо известно лишь кругу ценителей и специалистов, несмотря на то, что его работы давно находятся в коллекциях лучших музеев России. Государственный Русский музей, подводя итоги минувшего века выставкой «Рисунок и акварель в России. ХХ век», включил Бориса Кочейшвили в число сотни с небольшим художников, определивших лицо российского изобразительного искусства. В мастерской Кочейшвили хранится множество замечательных работ, еще неведомых широкой публике, и настоящее открытие и признание этого художника, несомненно, еще впереди.



«Со времен наскальных росписей и до наших дней искусство постоянно курсирует от барочных форм к классическим (читай — конструктивным, т.е. берущим за свою основу конструкцию) и обратно. Понятно, что термины «барокко и конструктивизм» весьма условны, но все же они вполне точно определяют те самые два полюса в искусстве: первый — чувственный, динамичный, и второй — воплощающий торжество разума, чистую логику статичной конструкции. Получается, что все изобразительное искусство, с той или иной долей условности, опять таки, — можно разместить на прямой, расположенной между этих двух полюсов. Скажем, Египет — это скорее конструктивизм, а вот индийское искусство — чистое барокко. Генри Мур — барокко, а вот Джакометти — конструктивизм. Этот принцип работает и в архитектуре, и в живописи, и в скульптуре. Приводить примеры и разбираться, отслеживая качание этого стилистического маятника, можно бесконечно.

Иногда, сменяя друг друга в истории искусства эти стили резко отталкиваются друг от друга, противостоят друг другу. Так модерн, который, несомненно, имел в качестве основы своей элементы барокко, кончился внезапно. Будто выключили его в одночасье по чьему-то указанию. И на смену ему пришел конструктивизм. Человек, и как творец, и как потребитель, неприемлет однообразия. Он все время находится в поиске. Доводит до совершенства что-то одно, затем наступает переизбыточность, упадок. И все от достигнутого, казалось бы, совершенства отворачиваются.А порой, напротив, бывает очень сложно разобраться, к чему ближе это явление искусства — к конструктивизму или к барокко, так внутри него тесно переплелись разные черты. Такие явления можно наблюдать в искусстве позднеренессансной Италии.

Наблюдая эту борьбу двух разнонаправленных, казалось бы, стилей в искусстве, я ощущаю эту самую борьбу и внутри себя. Во мне живут и борются два начала. Одно — свободное, переливающееся, дымообразное, вращающееся, находящееся в постоянном движении. Другое — статичное, жесткое и простое как русская изба (четыре плоских стены, накрытые крышей, что может быть проще) или супрематизм Малевича. Проблема сочетания, соединения этих двух начал в пространстве одного листа меня всегда чрезвычайно занимала. И когда я рисую, я пытаюсь совместить несовместимое, соединить в одном месте, в одной картине их так, чтобы они не враждовали, но находились в любовных отношениях. Заниматься этим я начал давно. Сначала учился выстраивать конструктивное пространство в своих работах. Как правило, мои композиции всегда строятся на плоскости треугольника — самой устойчивой из фигур. Жесткий треугольник, или квадрат, поделенный на треугольники — это та пространственная основа, которая постепенно начинает населяться барочными формами. Это как у Пушкина: «То как зверь оно завоет, то заплачет как дитя». Дитя и зверь, радость и отчаянье, барокко и классика. Все искусство строится на контрастах. И я стремлюсь эти контрасты сначала воплотить и тут же примирить. Примирить пышность, развратность, сладость формы и аскетизмом, логикой и металлом"

Борис Кочейшвили


Стихи Бориса Кочейшвили:

Дорогие мои
Времени нет
Лето
Прополка
Куры
Да утки
Скот донимает
А то бы я вам
И «Охотников на снегу»
И «Черный квадрат»
И «Данаю»


***

Я легкомысленен
Потому что
Красота
Производит
На меня
Впечатление

***

Хожу по комнате
Читаю
Сижу по комнате
Пою
Когда по комнате
Летаю
То мух встречаю
Но не бью

***

Из того что видел
И ведал
Счастье нигде
Не задерживалось
Даже к кому
Наведывалось

***

Фортуна
Фортуна
Кричал я
С обрыва
Куда там

***

— Богатство презирают
Лишь те
Кто потерял надежду
приобрести его
Говорит Бэкон
Я не потерял
Но презираю

***

— Предупреждаю
Я ваших стихов
Больше читать
Не буду
А вы моих
Сколько хотите

***

Придумают
Что-нибудь
Одно
Маленькое
Миленькое
И ухаживают
Обносят забором
Тоже мне

***

Я рисую ворота
Рая
Поглядывая
На ворота
Ада
Прислонясь к воротам
Сарая
И кому это надо?

Наш адрес: Ростов-на-Дону, Шаумяна, 51. Телефон для справок: 240-38-72
Часы работы: с 12 до 19 часов
Выходные дни - понедельник,вторник
Вход бесплатный